Category: лытдыбр

хесус

Tout est fini, mon amour.

Дорогая, прости, но я перешёл черту.
Я и не думал, что это всё именно так закончится.
Но проснулся сегодня утром,
и понял, что больше тебя не люблю.
И ничего, -- совсем не умер от одиночества.

Я понимаю, что это разбивает сердце,
и что именно сейчас тебе это нужно меньше всего,
когда у тебя по работе переаттестация и сдача проекта.
Но я не могу так жить больше, понимаешь, детка?
Это как жить в комнате с вечно закрытым окном.

Прости, что так сразу разрушаю все планы, но это не мои планы.
И эти картины совместного будущего -- увы, это всё не мои мечты.
Я всегда соглашался. Кивал и поддакивал. Странно,
но я так и не захотел всего этого так же сильно, как ты.

Пойми, я проснулся сегодня утром, и отчётливо понял, кто же я:
просто парень, которому нравятся моторные лодки и мотоциклы.
Да, мне скоро сорок, и папа тоже мне говорит, что это всё хуйня,
и что пора уже наполнять свою жизнь новыми смыслами,
но я не могу по-другому, девочка, ну посмотри на меня!

Я не Юрий Гагарин, и не Рамзан Кадыров.
Не герой, но хуёвый поэт, живущий в съёмной квартире,
и хочу изи-райдить по жизни. И для этого нужно всего-то
немного денег на каждый день, знакомый слесарь из сервиса, мой мотик,
Джон Ньюман в плеере и Джимми Хендрикс, моя "творческая" работа,
и проплаченный на год туда, где качнуть бицушку с Артурчиком в десять утра в субботу.

Мне так жаль, малышка, но я оставлю тебе одной всё это:
наши чёрные простыни, кота, кабельное и интернет.
Я устал, не хочу быть больше твоим мужчиной.
Я не врал тебе раньше, не жил двойной жизнью --
так что дело совсем не в этом --
я сам только что, утром, этот выбор сделал,
ты уж меня прости.
И, конечно же, нет, -- не в тебе причина.
Это кризис среднего возраста
во мне кричит
с последним гудком на отплывающую Жёлтую Субмарину;
Говорят, что пройдёт к пятидесяти.
Или , может, к пятидесяти шести.

хесус

Олеся

Олеся утром в четверг повесилась.
Пересмотрела "Ка-Пекс" с Кевином Спейси,
в айподе выбрала любимую песню, -
какую-то медленную, группы "Океан Эльзи", -
затянула петлю, и к Харону на крейсер
отправилась сразу же, прямым рейсом.

Потянулись родные с городов и весей,
лишь только дошли до них скорбные вести:
"Олеся повесилась!" - "Как повесилась?" -
"Так, натурально, до самой смерти!"-
"А ей сколько было?" - "Год до совершеннолетия" -
"Вот ведь, надо же, какая трагедия..."

Мать Олеси то скулит, то крестится.
По дому мечется, не находит места.
Отойдёт от гроба, пересядет в кресло,
то опять расплачется, разойдётся женским
криком "Что ж ты так, почему, Олеся?..."
лоб целует ей, но всё это без толку --
мёртвая не воскреснет.

И все стоят у гроба с понурыми головами,
тихо молятся про себя; и рюмка под образами
накрыта хлебом; и венки с цветами,
что она любила; её фото в раме.
И никто не знает,
за что она так с собой,
своими собственными руками.

А я скажу вам, потому что уж я-то знаю:
дело, кстати, было в пригороде Рязани.
Всё произошло из-за мальчика -- Андреева Вани.
Ученика с посредственной успеваемостью,
но небесно-голубыми глазами.

Он совсем не обращал на Олесю внимания,
и, тем более, не давал никаких обещаний.
Да он вообще и не знал о её существовании,
не то что там какие-то любовные переживания,
какие-то там сомнения, ревность, страдания...

А у неё к нему не любовь, а мания,
настоящая паранойя развилась с годами.
Но боялась первая совершить признание --
только смотрела на него, и теряла сознание.
И дома плакала, запершись одна в ванной.

А Ваня любил красавицу Малафееву Катю,
которая сидела с Олесей на математике,
и Ваня ей делал разные знаки -- то похвалит платье,
то в кино пригласит, то угостит салатиком,
но всё не в кассу -- Малафеева была лесбиянкой.

Но Олеся, решив почему-то вдруг, что они любовники,
расценила это как её предательство,
и не давала Кате списывать больше ни одной контрольной.
И при этом ничего ей даже не объяснила внятно.
Потому что любовь их эта, воображаемая, делала ей больно.

Потому что любовь их эта, несуществующая, делала ей нервно.
Потому что она, она у него должна была стать первой,
как Олеся сама для себя решила, и была б, наверное,
на выпускной, если бы не Малафеева, гадкая стерва!
(Так у женщин бывает часто, читатель, верь мне)

А у Кати из-за этой глупой ревности начались проблемы.
Она прогуливала, врала: "Зоя Васильевна, я заболела",
и даже вопрос стоял о её отчислении,
если математику не исправит в ближайшее время.
Так что ей совсем было не до Вани Андреева.
Но к Олесе возникла после этого ненависть откровенная.

И вот как-то раз, на большой перемене,
Олеся заходит в класс, а у Андреева на коленях
сидит Малафеева, и он ей на ухо песенки
про любовь, а та смеётся, но так неестественно!
Так притворно, вульгарно и совсем не весело.
И на Олесю смотрит. А в глазах лишь ненависть.

И Олеся вдохнула и, не выдохнув, рухнула прямо на пол,
когда увидела его руку у неё на талии.
И весь урок проплакала.
И не смогла у доски доказать теорему Паскаля,
хотя дома готовилась, и доказательство знала.
А Малафеева ей в конце урока "О, это только начало!"

И потом его в щёку целовала, бестия,
каждый раз, когда знала, что видит Олеся.
Мстила ей лютой, коварнейшей местью,
сквозь зубы шептала: "Повесься! Повесься!"
И так издевалась над ней два месяца,
разрывала её влюблённое сердце.

И всё это так подкосило Олесю,
и что-то внутри надломилось, треснуло,
и сил не осталось бороться с злодейством.
И желая закончить ненавистное детство,
Олеся однажды взяла и повесилась.

Страховку, читатель, от неразделённой
любви не купить. И как видеоплёнку
жизнь назад не вернуть. И под серыми плитами
Олеся в фате. И над сердцем разбитым
чёрно-белый овал на красном граните.