Tags: школьники

хесус

Тест на педофилию.

Пройди супертест и узнай, педофил ли ты.

1. Посмотрите на картинку, выберите свой один вариант ответа
а) встал (90 очков)
б) хорошая картинка, качественно сделанная, очень приятно посмотреть (100 очков)
в) на этой картинке я вижу только красивый православный обряд (100 очков)
г) это просто маленькая девочка, у меня не встаёт на детей, я нормальный! (100 очков)
д) не встал (10 очков)

 



Результаты теста:
0-50 очков - вы , скорее всего, мудак
51-95 очков - вы педофил
свыше 96 очков - вы педофил, но зачем-то пытаетесь это скрывать.

Пишите свои результаты в каменты. 
хесус

Саша (рассказ)



16 мая 1961 года в 9-35 в роддоме номер два города Брянска родилась девочка весом 3 кг 250 г. Девочку назвали Мариной.
17 декабря 1976 года Орловский часовой завод наладил выпуск будильников "Янтарь".  
9 февраля 1984 года умер Юрий Андропов.
15 июня 1984 года, в Сочи, Марина познакомилась с фарцовщиком Лёвой.
2 сентября 1985 года, в 6-15 утра, в кооперативной квартире на окраине Свердловска, зазвенел старый жёлтый будильник. Марина проснулась.


- Маринка, просыпайся,- Лёва сквозь сон толкнул её в бок. Марина замычала, натянула на себя одеяло. Просыпаться не хотелось. Хотелось лежать так несколько минут, обманывая себя и время, хотелось снова провалиться в короткий сон. Хотелось, чтобы лето продолжалось. Чтобы снова был отпуск.
Лёва провёл рукой по её голой спине. Спустился ниже. Отодвинул резинку трусов, запустил пальцы в кучерявый лобок. Марина перевернулась на спину:
- Лёвик, ну что ты делаешь? Ну я же сплю, ну как так...
- Я же просил тебя, не называй меня Лёвиком! - Лёва улыбнулся, поцеловал Марину и слегка надавил указательным пальцем на клитор. Марина шумно выдохнула.
- Ой, ну ты же знаешь, что я не могу тебе сопротивляться...- Марина потянулась в кровати, выгнула спину, закинула на Лёву руки. Лёва смотрел на её лицо с закрытыми глазами, поцеловал сосок, шею, приблизился к губам. Марина застонала:
- Лёвик, ты опять курил ночью?
Лёва отодвинулся от её лица.
- Что, опять тебе этот комсомолец снился? Не сцы, Лёвик, не возьмут они тебя.
Лёва резко выдернул руку из её трусов. Сел на кровати. Марина поднялась, обняла его сзади. Лёва смотрел в стену.
- Ты пойми, у них на тебя ничего нет. Совсем ничего. Им нечего тебе предъявить. Ты начал новую жизнь, ты теперь рабочий человек, встал на трудовой путь дворника. Формально ты чист, Лёвик.
- Закройщик.
- Что?
- Закройщик меховых изделий, а не дворник. Ты же сама знаешь, вместе же ходили к Луниным.
- Лёвик, какая разница - дворник, закройщик!- Марина вплела свои тонкие пальцы в его длинную кучерявую шевелюру.- Самое главное, что теперь у тебя есть трудовая книжка, жизнь с чистого лица, советский паспорт. А Андропов уже умер, так что если тебя не посадили, то уже не посадят.
Марина поцеловала его в шею. Лёва улыбнулся и положил руку ей на бедро. Марина легла, стянула белые хлопковые трусы, откинула одеяло и раздвинула ноги:
- Ну давай, Лёвик, иди ко мне.
- Марина, я же просил тебя...
- ... не называть тебя Лёвиком! Лёвик, Лёвик, Лёвик! Если ты сейчас же меня не трахнешь, то я всю оставшуюся жизнь буду называть тебя только Лёвиком!- Марина засмеялась.- Да я же знаю, что ты тоже хочешь! Всё утро хуяка твоя обкромсаная мне спать мешала!
Лёва нагнулся, коснулся языком её бёдер. Марина закрыла глаза.

Через полчаса Марина разливала в белые чашки свежезаваренный индийский чай, а Лёва резал докторскую и выкладывал на оббитое с краю блюдце.
- Ну и что ты, как ощущения?
- Не знаю. Совсем ничего не знаю. Но, думаю, не будет хуже, чем в Тросниковке этой!- Марина засмеялась.- Здесь всё же Свердловск, областной центр, здесь и дети другие, и люди другие, и тяга есть к учёбе - институт потом и т.д., а там то что?- колхоз, он и есть колхоз.
- Не боишься?- Лёва сел за стол и смотрел на её стройные тонкие ноги в новых капроновых чулках, на её грудь и живот.
- Ну, это всегда страшно, конечно. Новая школа, новые дети, но ничего - мне директриса летом ещё говорила, что школа у них нормальная, даже вроде образцовая там в чём-то, но так они все образцовые.
- Ну, ведь советские школы не могут быть другими,- грустно улыбнулся Лёва.
- Ты знаешь, Лёвик,- Марина откусила бутерброд с докторской и запила его чаем,- я так рада, что моя работа по распределению закончилась, что я теперь сама вольна решать свою судьбу, что мне уже ничего не страшно. Когда ехала в эту деревню - в поезде четыре раза расплакалась! Еду неизвестно куда, девчонка ещё совсем, маленькая, в деревню в эту, в жопу мира, учить крестьянских детей читать и писать, а им оно надо? Вот о чём тогда думала: а им надо это - читать и писать? Они на родителей своих смотрят, которые с утра в поле, а после обеда в говно ужратые, им вот надо вот это всё - этот мой Бунин, Тургенев, Достоевский этот с его Петербургом? А здесь нет, сейчас не боюсь.
- Булгаков тоже начинал практику в деревне. И там он многое почерпнул, что потом повлияло на него и на его мировоззрение. – Лёва открыл форточку и курил. Свет падал ему на лицо, в глаза, и он жмурился – то ли от солнца, то ли от дыма.
- Ну, так это Булгаков, и он доктором был, а не учителем. К доктору другое отношение - доктор в деревне нужнее. Да и время было.
- Времена всегда одинаковые, Марина. Это ошибка думать, что мы чем-то сильно отличаемся от тех же римлян или египтян. Всегда человек решает для себя одни и те же проблемы - еда, сон, безопасность и продолжение рода.
- Ладно, Лёвик, я побежала. Вечером приду и будем с тобой философствовать. А ты что не кушаешь?
Лёва затушил сигарету, поднялся со стула, подошёл к Марине и поцеловал её в губы. От Марины сильно пахло колбасой.
- Марина, ты бы только знала, какая же ты красивая.

7 октября 1970 года в Областной клинической больнице города Свердловска родилась девочка. Девочку назвали Сашей.
29 декабря 1974 года инженер Коновалов, её отец, замёрз на станции Чегдомын Байкало-Амурской магистрали, отравившись метиловым спиртом в поезде.
1 сентября 1977 года Саша Коновалова пошла в первый класс школы номер 14 города Свердловска.
15 июня 1984 года Алевтина Коновалова, в девичестве Зотова, уволилась по собственному желанию с должности заведующей детской библиотекой номер три города Свердловска и уехала жить в Ташкент со штурманом экипажа "Аэрофлота" Виктором Авдеевым, оставив дочь на попечение своей матери, Елизавете Васильевне Зотовой, 1914 года рождения.
31 августа 1985 года, в 18-15, Елизавета Васильевна Зотова получила телеграмму из Ташкента следующего содержания: "ненавижу вас всех зпт ты мне всю жизнь кровь пила зпт теперь ещё эта тоже тчк хочу пожить для себя зпт впервые чувствую себя счастливой зпт не пиши мне больше зпт у меня своя жизнь тчк".


- Санечка, просыпайся, солнышко, уже утро. Уже пора вставать, умываться, в школу собираться! - распевный голос бабушки отражался от высоких потолков огромной сталинской квартиры, звенел под потолком. За окнами прошёл трамвай, распугав звоном сидевших на дереве птиц. Саша открыла глаза.
Лето кончилось. А вместе с ним и кончились жаркие ночи, когда можно было засыпать прямо на улице в гамаке, поездки в деревню с Викой и её родителями, походы на рыбалку засветло, ночёвки в стогах в августе, разговоры до утра, Артек, разноцветные юбки, свежая клубника и малина, песни по вечерам возле дома, ночёвки у Вики. Лето закончилось, начиналась школа.
Саша всегда не могла заснуть накануне. Насколько она себя помнила, всегда в конце августа, с приближением этой даты, её охватывала даже не тревога, а самая настоящая паника. Ей казалось, что её привычный мир рушится. Её цельный, полный беззаботности и веселья мир. Школа прямо ассоциировалась с зимой, с физкультурой, со сменкой, с лыжами, с идиотами-мальчишками, с уроками, с ранними вечерами и долгим сидением дома с бабушкой. Лето - это единственное время, когда Саша жила по-настоящему. Когда она чувствовала себя живой.
На столе стояла высокая стопка блинов. Рядом, в пиалах, было разложено варенье - абрикосовое, клубничное и смородиновое. Бабушка слила горячую воду из кружки, подставила под холодную струю. Достала яйцо, дала Саше. Саша доедала блин.
- Бабушка, а почему мама не приедет? Она же всегда меня в школу отводит на первое сентября.
- Не знаю, дочка, не знаю. Работа там у неё, не отпускают. Но, говорит, на новый год сможет. Прилетит на самолёте к нам с тобой.
Саша откусила блин.
В дверь позвонили.
На пороге стояла Вика - лучшая подруга и одноклассница Саши.
- Ну что, пойдём? Нам ещё цветов надо по дороге купить.
- Пойдём,- Саша встала из-за стола.
- А как же яичко, дочка? Ты ж не съела!- вскинула руки бабушка.
- Ничо, бабуль, приду и съем.


- Ну и, короче, звонил мне вчера этот Баранов. Вначале дышал в трубку, а потом спросил про уроки.
- В смысле?
- Ну, типа, что нам задали.
- Вот дебил!
- Я ему говорю "лето было, каникулы, ты что, Баранов, совсем баран?". А он мне "нам список давали читать по литре, каких-то книжек. А завтра у нас училка новая придёт, будет всех спрашивать". – Вика попыталась передразнить Баранова. Саша заулыбалась.
- А как же Наталья Львовна?
- Ты что, Саш, ей на пенсию уже два года назад надо было! Она же ведь сыпалась вся уже!
- В смысле "сыпалась"?
- Песок из жопы, вот в каком смысле,- засмеялась Вика.
- Фу, какая гадость,- фыркнула Саша, но тоже засмеялась.- А откуда Баран знает про новую училку?
- Говорил, у него мать в школу ходила, к директорше, та ей всё рассказала. А, прикинь, ещё этот идиот меня спрашивал, смогу ли я сесть с ним!
- Зачем?
- Ну, типа того, чтобы я его, тупого, подтягивала! А я говорю "нет, мы с Сашей сидим".
- Ты, наверное, ему просто нравишься, вот он тебе и звонил. При ребятах-то ему неудобно было бы тебя просить.
- Ещё чего! Да Баран ещё маленький для таких дел, ему ещё за ручку надо ходить!- Вика скосила глаза.
- А ты многим нравишься. Вот мне, например, тоже...
Вика посмотрела на Сашу в упор, пытаясь понять, где здесь подвох.
- Ну, и ты мне.
Саша расхохоталась и толкнула подругу в плечо. Та состроила глупую гримасу и высунула язык.

Возле школы толпились дети и их родители, выстроившиеся в две группы на спортивной площадке. Несмотря на утро, было уже жарко.
- А что, твоя мать так и не приехала?
- Нет. Работа там у неё, в Ташкенте, бабка сказала. А твои что?
- А я специально попросила, чтоб не ходили. Будут ещё тут ходить, выспрашивать, вызнавать... Ну нафик!
Саша взяла Вику за руку. От Вики приятно пахло мамиными духами.
- Сейчас линейка, а потом литра.
- Ну, бежим!

Десятиклассник Семёнов тащил какого-то первоклашку на плечах, а тот истошно звонил в колокольчик. Потом директриса и завучи говорили какие-то слова, потом комсомольцы показывали новичкам школу, потом начался первый урок. Его и уроком нельзя было назвать - так, организационные моменты, раздача учебников, пожелание успехов, цветы в вазах...
Седьмой "Б" сидел на втором этаже в пустом классе. Кто-то разговаривал, обмениваясь летними новостями, кто-то рисовал что-то в тетради, кто-то хвастал новой шариковой ручкой.  Гордеев описывал поездку с родителями в Болгарию. В классе стоял гул.
Развернувшись на стуле, Саша заплетала Вике косичку. Её длинные белые волосы аккуратно ложились в толстый и упругий колосок. Когда Саша слегка дотрагивалась до шеи, по ней как будто проходил слабый электрический разряд. Слегка ударяло в голову, было очень приятно. Саша пыталась продлить эти ощущения, и уже специально проводила пальцем по Викиной шее. Вика смеялась и говорила "ай, Сашка, щекотно!". Саша придвинулась к ней плотнее, обняла одной рукой за талию, вторую руку положила на ногу:  
- Вичка, я так тебя люблю!- прошептала она в самое ухо.
Вика коснулась её руки, повернула голову и поцеловала Сашу в щёку.
В это время дверь раскрылась, и в класс вошла молодая, стройная, удивительной красоты женщина. Весь класс замолчал, все сразу же расселись по своим местам. Женщина улыбнулась и поздоровалась. Саша почувствовала что-то новое внутри себя. Она смотрела на новую учительницу, держалась за Викину ногу, и вдруг что-то тёплое вылилось в низ живота. Сделалось легко, как на качелях в самом верху, когда приятно кружится голова. Саша закрыла глаза, выгнула спину, вдохнула запах Викиных волос. Из неё вдруг совершенно неожиданно вышел стон. Саша вздрогнула всем телом, легла на парту и засмеялась.

2 марта 1985 года Марина Владиславовна Добронравова полюбила свою работу, Лев Наумович Кушнер был арестован за незаконные операции с валютой, самолёт Москва-Ташкент совершил два регулярных рейса, актёр театра и кино Валентин Гафт отметил своё пятидесятилетие, Елизавета Васильевна Зотова плакала одна в пустой квартире, запершись в ванной, а ученица седьмого "Б" класса 14 школы города Свердловска Саша Коновалова испытала свой первый в жизни оргазм.
.
хесус

гитис вгик

Всё равно для меня всегда будет оставаться загадкой, почему на нового Вуди Алена  три сеанса в день и полупустой зал, а на поеботу с Милой Ёвович в главной роли - очереди в кассу. С целью спасения отечественного кинематографа мои друзья Лисичка и Лена предложили мне поехать во ВГИК, показать там свою ленту "Трансгалактический Холокост" и, прочно обосновавшись в цитадели российской кинонауки, спасти положение с помощью своего неуёмного гения.
Я бы так и сделал, не будь я суперпопулярным профессиональным блогером с пятью друзьями-ботами. Мы, блогеры, не привыкли что-то делать вне онлайна, мы влияем на умы читателей и формируем пространство вокруг себя лишь словами, мастерски вплетёнными в ироничные предложения с... многоточиями. Поэтому я решил, что самым верным для меня будет изменить действительность через блог, а именно начать писать киносценарии.



Дьявол из 6"б" (триллер).

Когда началась третья четверть и Помидоркин вошёл в класс, все сразу поняли, что он стал какой-то другой. Начали происходить загадочные и странные вещи - Помидоркина никогда не вызывали к доске, а у математички Нины Алексеевны начала постоянно чесаться спина. Друзья Помидоркина - Олег и Ринат - заметили эти странные перемены в своём товарище, и однажды вызвали Помидоркина на разговор. В туалете Помидоркин признался, что он дьявол, и что его цель - поработить школу.
Ребята не могли смириться с таким положением вещей и обратились за помощью к учителю биологии Андрею Борисовичу и учителю ОБЖ Евгению Осиповичу. Учителя не сразу поверили друзьям, но потом, когда странности, происходящие в школе, стали очевидны уже для всех, решили действовать на основе науки. Андрей Борисович написал научную работу под заголовком "Био-Энергетические средства воздействия на чакры", а Евгений Осипович положил на стол труд "Поток наночастиц из ионосферы". Вместе с трудовиком преподаватели начали ночами, втайне ото всех, реализовывать задуманное, и вот, когда результат был уже близок, наука оказалась бессильна и показала свою несостоятельность - трудовик запил.
Тогда, узнав о происходящем, на помощь школе приходит новый молодой учитель, преподаватель "Основ Православной Культуры", отец Всеволод (Прошкин). Он убеждает коллег, что наука не даёт ответов на большинство вопросов, и что в схватке с Дьяволом она малоэффективна. Учителю биологии, закоренелому эволюционисту, он приводит убийственный аргумент существования Бога: "а почему тогда за время жизни человечества ни одна обезьяна так и не превратилась в человека?!". Андрей Борисович теряется, не спит ночь, после чего утром просит отца Всеволода (Прошкина) его крестить. Помидоркин, чувствуя нарастающую угрозу своей власти, подстраивает взрыв в химической лаборатории, где гибнет обэжист, а биолог навсегда теряет зрение и слух. Тогда к отцу Всеволоду (Прошкину) обращаются Олег и Ринат с предложением помощи. Отец Всеволод (Прошкин) нехотя соглашается.
Зайдя в назначенный день в класс, Олег пишет на доске крупно слова "Основы Духовно-Нравственного Развития", Ринат пишет чуть ниже не менее крупно "Историко-Культурные Ценности", в класс входит отец Всеволод (Прошкин) с Намоленной Иконой, и тогда Помидоркин понимает, что он попался, и его начинает трясти. Тут обязательно и дым из волос, и чёрные глаза, и голос, как у простуженного Шаляпина, и непременное переворачивание школьной мебели. Отец Всеволод (Прошкин) изо всех сил противостоит силой молитвы разбушевавшемуся демоническому отродью, врагу рода человеческого, но видно, что он слабеет. Намоленная икона выпадает из его рук, где её подхватывает Ринат. "Ты крещёный?"- спрашивает из последних сил отец Прошкин. "Нет",- отвечает Ринат. "А что такое быть крещёным?". "Быть крещёным - это великий свет, божья благодать, это значит призвать в свои заступники Исуса Христа и идти с ним по жизни рука об руку. Только так можно победить дьявола Помидоркина!"
Тогда Ринат просит отца Всеволода (Прошкина) крестить его, тот на последних волевых делает это и тут же испускает дух. Олег начинает плакать, а Ринат его останавливает: "Не плачь, Олег, я вижу, что он теперь в лучшем из миров - с Христом. Я ВИЖУ это!" После этих слов вера Олега укрепляется, и вместе с Ринатом они побеждают дьявола.
Последняя сцена - Олег и Ринат стоят возле церкви, где проходит отпевание отца Всеволода (Прошкина).
Олег: Ну что, Ринат, как ты себя чувствуешь?
Ринат: Я обрёл смысл жизни в тот самый момент, когда обрёл Господа. Пост и молитва помогают мне идти путём праведников к истокам духовно-нравственной чистоты.
Олег: Так значит что, пойдём лимонада попьём?
Друзья смеются, потом крестятся на Храм, потом камера всё выше и выше, выше и выше, над Россией, над Землёй, над Солнечной системой, и потом яркий неземной свет.

хесус

Взрослость



- Мне, пожалуйста, одну "Море" с ментолом и одну "Билэйр".
- Два рубля.
Миша перешёл в девятый. Он любил курить, фотокарточки с Брюсом Ли и Семёнову из "Б". Не любил математику, нового сожителя матери и свою старую кроличью шапку. Со своим другом Женькой они решили убежать из дома и пожить на даче у Женькиного отчима-алкаша, с которым Женькина мать развелась год назад, но который Женьку любил и всегда звал в гости.
- А приезжайте с другом. Посидим, покурим, музыку послушаем. У меня, правда, кровать всего одна, но она широкая - уместимся. Я посередине, а вы по краям,- уговаривал он, тараща на Женьку свои водянистые выцветшие глаза.- А одеяло у меня такое тёплое, что вообще спать можно голыми!
Миша отошёл за киоск и затянулся ментоловой сигаретой. Во рту сделалось приятно, голова легко закружилась. Ощущение чего-то неизведанного, нового притягивало и манило. Миша чувствовал себя взрослым.
хесус

Ангина


Зима вступила в свои законные права, замела всё белым. Заледенила тротуары, выстудила подъезды и подворотни.
Завьюжила в переулке метель, запела свою зимнюю песню, завыла протяжно. Скелеты деревьев просятся в гости, в домашнее тепло, тянут свои тощие ветви в светлые окна пятиэтажек.
Целыми днями темно и облачно. Прохожие на улицах ходят быстро, втягивая головы в воротники. Фары машин высвечиваются сквозь туман. Качели во дворе по колено в снегу. Оно и понятно - зима.
Миша сидит дома. У Миши ангина. Мать наливает Мише горячий чай, цокает языком, пока он пьёт, хлопает себя по справным дородным бёдрам, когда он натужно и глубоко кашляет в перерывах между глотками.
- Ах, ну за что мне всё это! - неизвестно кого, слегка театрально, спрашивает мать.- У всех дети как дети, у меня же заболел!
На Мише белая фланелевая рубашка, горло обмотано шарфом. Руки, держащие чашку, слегка дрожат.
- Мама, не ругайся,- громким шёпотом просит Миша.- Я исправлюсь, мама. Я больше не буду болеть!
Мать забирает пустую чашку, глубоко и шумно вздыхает, поправляя на Мише шарф, уходит на кухню, включает радио.
Миша просовывает руку под одеяло, отодвигает резинку трусов и трогает свой взмокший от жара маленький безволосый член.

хесус

Блёстки



– Ровнее блёстки пришивай!- говорила мама Лиде, сидящей на стуле и старательно пришивающей к чёрному короткому платьицу блестящие стразы. – А то как же на выпускной пойдёшь – а будет криво пришито? Ведь там же все родители будут, и Коля твой будет, и все учителя. А ты если криво пришьёшь – это ж только позориться! И себя, и меня опозоришь. А ведь ты у меня отличница.
Мать встала, прошлась по комнате и снова села на диван, положив руки на колени, прикрытые длинной чёрной юбкой:
– О, Господи, знала бы ты, каких сил и нервов мне это стоило! Помнишь, как в школу тебя водила до седьмого класса? С работы специально уходила, чтобы тебе обед сварить – а то как же – ты придёшь – кто у тебя уроки проверит? Накормит? Проконтролирует? Ты же у меня сама-то ведь ничего не умеешь! Ведь совершенно же ничего! Ты же даже, мне кажется, и яичницу сама себе пожарить не сможешь! Не то что там стирка или посуду помыть!
Мать встала, подошла к стулу и с улыбкой погладила Лиду по голове. Лида медленно убрала голову, наклонив её вбок.
– Ну не егози, не егози! Уж прям мать тебе как-будто бы враг! Не отвлекайся давай, пришивай ровнее! Чтоб не переделывать потом. Ой, помню, что-что, а шить ты всегда любила. Как куклу какую возьмёшь – все дети как дети, а ты давай им нашивать! И ведь не играла с ними совсем – только одни платьишки да сарафанчики им строчишь. Вот так вот и помню тебя всё детство – сидишь себе тихонечко в уголочке, и только машинка твоя эта игрушечная стрекочет. Ой, помню, как мне спать-то мешала! Помнишь, как порола тебя? А ты, глупая, плачешь, глазёнками на меня своими испуганными так смотришь! Ой, вспомнишь – и смех, и грех. Мне ж когда к первой-то смене – а ты всю ночь так и могла сидеть! Говорю тебе: «Лида, ложись!», а ты мне в ответ «Сейчас, погоди, мамочка», и опять этот стрекот! Не понимала тогда, что я же одна с тобой, что мне работать надо, иначе как же жить? Ведь мы же с тобой одни-одинёшеньки, ведь никто же нам не поможет! И тебе утром в школу, а ты шитьём своим этим! И вспомнить-то – мне и жалко тебя, маленькую, и сил уже никаких нет, и нервов. Я же добра тебе всегда желала, а ты не понимала, глупенькая! А машинку-то эту когда твою выкинула – потом прям даже жалела. Ты же копила на неё, на завтраках экономила. Я же ведь и не знала, думала с отцом встречалась, он тебе денег дал. Что же ты мне раньше-то не сказала? Вот она, твоя самостоятельность!
Мать опять погладила Лиду по голове и глубоко вздохнула.
– Ох, и тяжело же мне было с тобой, Лидка! Доченька моя! Я же тебя вот этими вот руками тащила! Всю жизнь свою только о тебе одной и думала! А теперь вот ты школу кончила! Господи! Подумать только!
Мать вытерла рукой две слезинки со щёк. Её лицо, и без того худощавое, сегодня как-то по-особенному выглядело осунувшимся. Волосы, убранные в хвост, были перетянуты резинкой.
– Ровнее пришивая, Лидочка, внимательнее! Там же выпускной, осудют ведь, если криво будет. Ты же отличница у меня, моя гордость. Это же обо мне сразу подумают, ежели криво!
Мать поднялась с дивана и заглянула Лиде через плечо.
– Ну-ка, покажи!
– Рано, мама. Подожди.
– Подожди! Вот она, благодарность! Это она так матери родной – подожди! Ох и нахалка выросла! И как вот тебя такую в Москву одну отпускать в институт? Ведь ты же там всех съешь! С таким-то характером! И даже думать не хочу, и слышать про Москву про эту! Здесь поступай, в наш, в технологический! Вон Павлик, из пятой квартиры, закончил – теперь вот работает, десять тыщ получает! Как человек теперь, на машине ездит! А был ведь – хулиганьё! Но мать вовремя спохватилась, устроила ему – сразу за ум взялся, а то тоже – дружки эти, всё тоже в Москву хотел! Бизнесом заниматься! Каким там бизнесом – там проституция одна! Тоже мне бизнес! Вон Витька, друг твой из второго подъезда! Чуть ведь Павлика нашего не испортил – всё его тащил куда-то, всё, мать его говорит, придёт к ним – и давай там с Павликом шептаться! Я ж его, шалопутного, с детства знаю, характер этот его. Вы же с ним вместе росли – он тебя всего-то на два годика постарше.
Голос матери взвился в крик, а потом вдруг стих так же внезапно:
- А ты ведь с ним, Лидочка, в детстве-то ох дружила! Помнишь, Лид? Помнишь, в парк ходили? На велосипеде тебя учил кататься? Помнишь ведь, а? У меня всё сердце кровью обливалось, когда смотрела я на эту дружбу вашу! Сразу было видно, что бешеный! И потом подрос когда – всё шастал сюда к тебе. Весь прошлый год, пока в Москву эту свою не уехал – как звонок вечером – так значит Витька пришёл, и вечно улыбается так, как бы с издёвочкой: «Тёть Нюр, а Лида дома?». Я говорю ему уже «ну чего ты всё шастаешь? Уроки она учит, не до тебя ей! Давай, чеши, чеши отсюдова!», а он всё стоит. Помню, всю ночь так однажды стоял под окнами. Ждал. Чего ждал – непонятно. Гитары эти, подъезды, песни. Там и пили они, наверное, ублюдки, алкашьё это. То-то всё ты к ним рвалась! «Мама, пусти в подъезд!». Всё пусти да пусти! Пусти да пусти! Нет чтобы об уроках подумать, книжку почитать – в подъезд! А они там накурют – не продохнуть! Уж когда сил совсем уже нет от песен этих – пойду, разгоню их. Говорю: "Лидочке спать пора! Давайте, барды, закругляйтеся! Полдесятого уже!" Поворчат-поворчат, потом уходят. Всё Витька этот, балбес! В любви тебе признавался.
Мать засмеялась, обнажив прореху в зубах в глубине рта.
-Записки всё тебе писал, да в дверь подкладывал. А я-то приду пораньше, да записки-то эти его и выкидывала! Витькины, записки эти его! Нечего, думаю, мне девочку мою портить! Всё одни глупости на уме, а тебе учиться надо. Не то что Коленька твой – вот видно всё в порядке у человека в голове. На первом месте учёба, потом – всё остальное. Ну там мать конечно – бывший редактор газеты. Я ж её давно знаю – она у нас на заводе работала – деловая такая, ответственная. Тогда ещё социализм был, партия, вера в будущее, не то что сейчас. В строгости Коленьку воспитывала, лишнего не позволяла. Гулять – только по выходным. Они же вот напротив, в девятом доме жили, пока им новую-то квартиру не дали. Как щас помню – чуть только девять – так с балкона «Коленька, домой!». И только посмей опоздать – там разговор короткий! Вот это мать! Всегда завидовала ей, характеру её завидовала сильному! Вот Коленька человеком и вырос. Вдвоём вы на школу эту вашу – нормальные. Коленька юристом хочет стать, на юридический. Серьёзно готовится. В Псков поедет, там у них тётка живёт, за ним там присмотрит. Не то что Витька этот – дурак! Всё чё-то не пойми чего! Мать его встретила – как там, говорю, Витька-то ваш? – а она только головой качает. Стыдно ей за него! Вот до чего Москва эта доводит! Возит там всё чего-то. Туда-сюда. Чего возит – сам не знает! Бизнес называется! Смех один! Бизнес!
Мать встала и обняла дочь сзади. И потом вдруг запричитала:
- Ой, дочка, боюсь я за тебя! Как бы в омут какой не занесло тебя. Ох, волнуюсь прям, аж сердце колет!
Лида резко отдёрнула указательный палец и положила его в рот.
– Мам, а он правда записки писал?
– Кто? А? Какие такие?... А-а, Витька-то? Ой, писал! Ой писал! Прям писатель! Я как прочитаю – аж убить его хотела! Всё там по-взрослому, гадость разная. Всё спрашивал, что не отвечаешь ему. Я однажды взяла да написала ему сама. Говорю, некогда, мол, мне, я учусь, и тебе советую. Отстань от меня, я тебе не шалава какая-нибудь, у меня институт, поступать мне через год – через годочек уже всего! Всего лишь! Он же как – раз, и промчался! А там что? Ведь эти Витьки-то – это ж никогда не поздно! А год упустишь – самый важный год! – и не поступишь потом! И что делать? Всё насмарку? Лид, ты что – плачешь что ли?
Мать придвинулась и заглянула Лиде в лицо.
– Да нет, мам, я так, палец уколола.
– Больно? Дай посмотрю!
– Да нет, мам, не больно уже.
– Дай посмотрю, говорю, может йодом надо намазать!
– Да нет, мам, нормально уже, не надо йодом.
– Ох и характер! Вся в отца своего, будь он неладен! Как бешеная прям! И кто ж тебя с характером-то таким замуж возьмёт? Коленька твой посмотрит, да и передумает!
– Мам, он не мой. Что ты всё – Коленька- Коленька! Прям надоело уже!..
– Ты давай-ко, это, не знаешь – молчи! Я что же – не вижу, что парень хороший? И нечего мне перечить! Ты нравишься ему, мне учительница сказала. Всё смотрит на тебя, всё смотрит. Скромный, не то что Витька этот! Коленька тебе никогда гадости эти писать не будет! С царём в голове человек! И родители у него положительные! Так что ты давай, улыбнись там ему на выпускном. Он же сам-то к тебе ведь не подойдёт, он не такой. Так что давай, потанцуй с ним. Сама его пригласи. Поняла?
Лида кивнула.
– Ну, вот и хорошо. А что ты там шьёшь-то всё? Можно чтоль уже посмотреть? Как буквы вроде какие нерусские? Дай-ко, покажи.
– Сейчас, мам. Уже заканчиваю. Это по латыни, афоризм такой.
– Да, дочка, давай уже, спать пора, гаси свет. Завтра у нас такой день ответственный, тяжёлый – готовиться, причёску тебе ещё делать буду - вон лаку купила аж два пузырька!- мать засмеялась.- С работы отпросилась – Анатолий Иванович сначала не отпускал ни в какую, но я ему так, знаешь, строго сказала – согласился. Выпускной всё-таки у дочери.
Мать опять тяжело вздохнула и погасила настольную лампу. В комнате стало темно. Только дорожка от месяца пробивалась сквозь молодую июньскую листву за окном.
– Ох, говорю – а самой не верится! Лидунь, выпускной! Ты сама-то веришь, а?
Мать привстала с дивана и обняла дочь, крепко прижав к себе. Лида отпустила платье, и то бесшумно упало на пол. На чёрном фоне блестящими стразами были выложены и искрились два слова: «FUCK OFF!»
 
хесус

Выпускник



огромная каловая пробка, мощно раздвинув ягодицы, показалась снаружи. Олег крякнул, ухватился сильней за стульчак, содрогнулся и обдал мощной струёй переднюю стенку унитаза.
на кухне засвистел чайник. как всегда, мать собирала бутерброды в школу и накрывала на стол простой завтрак - олег не любил много кушать с утра.
олег смыл за собой и вышел, привнеся на кухню в складках своей одежды лёгкий амбре кала.
- мама, а можно я сегодня после школы к Володьке зайду?
- А что там у Володьки?- мать слегка повернула голову, продолжая чистить яйцо.
- да ну так, в компьютер поиграем.
- ну, зайди.
олег начал жевать бутерброд с колбасой.
- как там у тебя развивается с Настей?- мать улыбнулась, повернувшись и заглянув в глаза школьнику.
- да ну ладно тебе, отстань!- засмеялся Олег в ответ.
- ну а всё же?- мать потрепала его кучерявую шевелюру.
- мам, ну дай покушать!- несколько театрально прогундосил Олег.  
- целовались после танцев?
- когда, мам, каких танцев?- Олег притворно растягивал слова. Было видно, что он немного смущается.
- ну, неделю назад у вас в школе танцы были, на 9 мая.
- ну, были. и что?
- ну, и то. танцевать-то приглашал её? а?
- а, вот ты о чём! ну да, приглашал.
мать посмотрела на олега с любовью и теплотой.
- молодец! вот, гордость моя растёт!.. а! смотри! - мать показала на большие кухонные часы.- уже ведь 7-30! давай, быстренько минет, и убегай уже, а то опоздаешь!
- мам, а можно сегодня без минета?- олег постарался сделать жалостное лицо.
- нет-нет-нет! что ты такое говоришь! как же так - без минета! ведь ты же школьник! старшеклассник уже! тебе же об уроках нужно думать, а не о девочках. поэтому ещё раз тебе говорю: пустые яйца - лучшая дорога в институт! чтобы голова была свежая, ясная, чтобы там только математика и литература, чтобы никаких переживаний, волнений и тревог. давай, снимай штаны.
- ну маааам...
- если нет- то тогда прямо сейчас заставлю дрочить! хочешь? хочешь, да? что, будешь дрочить, как маленький?
олег послушно снял штаны. мать наклонилась и коснулась его члена губами. у школьника быстро встал. он закрыл глаза, откинулся на спинку стула и запустил свои длинные ухоженные пальцы в волосы матери.
хесус

История Маши и Вити


Однажды, Мать умерла. Пришёл доктор в зелёной форме, посмотрел на труп и многозначительно произнёс какое-то мудрёное слово - то ли "аневризма", то ли "эмфизема", после чего другие люди погрузили мать на носилки и унесли. Так Маша и Витенька остались одни.
- Витенька, наша мать умерла,- грустно сказала Маша.- Давай, чтобы не было скучно, заведём маленького крольчонка?
- А что - давай! - с радостью согласился Витенька.
Ребята поехали на рынок и вернулись домой с тёплым мягким комком. Маша смотрела на Витеньку и улыбалась, а Витенька смотрел на Машу и тоже улыбался.
Так прошёл день.
Когда утром Витенька проснулся, он увидел, что у Маши нет одной ноги.
- Маша, Маша, где твоя нога?!- заплакал Витенька.
- Не знаю,- ответила Маша. - А давай, раз у меня нет ноги, не пойдём в школу, а будем играть с нашим крольчонком? Ведь я же не могу идти в школу без ноги!
- Ура! Давай!- согласился Витенька.
Так, в играх, прошёл ещё один день.
На утро Маша засветло разбудила Витеньку.
- Что, уже в школу?- заспанным голосом произнёс он.
- Нет,- ответила Маша.- Смотри.
Витенька прищурился и увидел, что у Маши нет руки.
- Маша, у тебя что - нет руки?! Где она?
- Не знаю,- ответила Маша. - Но раз нет руки - то я не смогу писать, а значит в школу мы сегодня тоже не пойдём. Давай лучше опять играть весь день с нашим крольчонком?
- Точно! Маша, какая же ты выдумщица!
И снова весь день школьники играли со своим меховым дружком, то наряжая его в кукольные наряды, то представляя, что он хлеб.
Так прошёл ещё один день.
Утром Маша громко звала Витеньку:
- Витенька, вставай! Витенька!
- Что, Маша?
- Витенька, принеси мне, пожалуйста, воды, и молока нашему крольчонку.
- Ой, Маша, я спать хочу - может ты сама принесёшь?
- Я не могу, Витенька, ведь у меня же больше нет ног...
Витенька поднялся с кровати и внимательно посмотрел на Машу.
- Да, действительно. Второй ноги тоже нет.
Витенька широко зевнул, нехотя поднялся, сходил на кухню, принёс Маше воды, а крольчонку молока. Но крольчонок мирно сопел в уголке, и молоко пить не стал.
- Какой же он всё-таки милый!- воскликнула Маша.
Витенька улыбнулся, подошёл к крольчонку и погладил его по мохнатой шубе.

Был выходной, на улице стояла солнечная погода, и Витенька пошёл гулять. Маша лежала и слышала через распахнутое окно, как мальчишки гоняли мяч. И ей было немножечко грустно оттого, что у неё нет ног.
На следующее утро Витенька проснулся рано - соседский мальчишка Игнат со своим отцом позвали его на рыбалку.
- Маша, что ты наделала! Маша! - вдруг громко закричал Витенька.
Маша проснулась.
- Что, что, Витенька? Что случилось? Почему ты так кричишь?
- Смотри!- Витенька, плача, показал на угол, где обычно спал крольчонок.
Маша попыталась приподняться над кроватью, но не смогла - ей было не на что опереться, ведь, как она обнаружила, у неё больше не было рук.
- Витенька, покажи мне, то я что-то не могу посмотреть.
Витенька, рыдая, поднял с пола большую белую кость, на одну сторону которой был насажен маленький кусочек окровавленного меха.
- Что это?...- с комком в горле выдавила из себя Маша.
- Это - наш крольчонок!- всхлипывая, начал объяснять сестре Витенька.- Оказывается, это он съел твои руки и ноги, потому что он не любил молоко! И вчера ночью он не смог разгрызть твою кость, и она разорвала ему... разорвала ему... я ненавижу тебя, сука... это ты виновата! Ты!!!
Витенька повалился на пол и зашёлся в беззвучных стонах.
Маша молчала и глядела, как Витенька плакал. Потом она подняла голову и спокойно сказала:
- Витенька, прости меня. Я тоже не знаю, как скоро я смогу пережить горечь утраты. Ведь мы ещё дети, наш характер только формируется, и смерть домашних животных - серьёзный удар по нашей психике.
Витенька подбежал к её кровати и крепко обнял сестру. Маша заплакала:
- Я бы так хотела тоже тебя обнять сейчас, мой любимый Витенька!
 
хесус

Утро


 

 - И как ты только умудрился поймать простуду в апреле!- горячилась мать.- Ну ладно, сосисок себе разогреешь в микроволновке, а к ужину я тебе что-нибудь вкусненькое принесу. И не забывай про таблетки - всё, как я написала, ок?  
- Ок, мам.  
- И Сашку разбуди - за ней через час дед придёт, в парк пойдут.  
- Хорошо.
По телевизору, как обычно в будни, показывали какую-то глупость. Вадик встал с кровати, подставил табуретку и достал из шкафа старый портрет Брежнева в толстой золочёной раме, который он нашёл возле школы, среди старых досок и чьих-то выцветших тетрадей. Брежнев смотрел на Вадика по-доброму и с пониманием. Как будто с Вадиком у них была старая дружба.
- За укрепление дружбы...- Вадик поцеловал портрет в губы,- между СССР и Германской Демократической Республикой, вам, дорогой Леонид Ильич, я, от лица всей партии, и от себя лично...  
Вадик снова сочно присосался к картону.  
- Вадик, ты что делаешь?- в комнату неожиданно вошла младшая Саша.  
- Да так, ничего, болею...  
- Понятно...  
Саша ушла. Вадик стоял на табурете с портретом в руках.  
- Спасибо, товарищ Хонекер!- быстро договорил он ответную реплику, снова поцеловал Брежнева в губы, и убрал портрет обратно.